Поиск

Книги с поиском

От Матфея От Марка От Луки От Иоанна Деяния Псалтирь 40 книг с поиском



… Да, ты прав: перемены будут, скоро, большие. Но тебе не дадут, опять не дадут. — Вдруг бешеная радость от этого, от обделенности: слава Господу, что бы я делал, если бы дали, если бы в тихом мягком кабинете под лепным потолком, под ивами, и короткой дорогой с тросточкой до кафедры. Теперь остается вот что: всё равно делай, и столько, чтобы было несправедливо, что не дали, вот тогда полное веселье, тогда не будет совестно, тогда умрешь спокойно. Не надо. Ни внимания, ни признания, ни денег, ничего. «Да, ему хорошо говорить, у него Ольга». Ольгу я не взял. Она взяла меня и вправе отпустить в любой момент. Вас бы она не взяла. Или если бы взяла, вам бы не поздоровилось. Вот так.

Ср. 25.9.91…. Кроме неимущества, больше, нищеты и самостояния, у меня никогда ничего и не было. С какой стати сейчас переменится? Партия не проиграла, она, т. е. ее люди, только сбросили с себя доспехи (идеологии), в которых было тяжело. Теперь они будут ловить свое легче…

Сб. 12.10.91. В Рассудово, по дороге к Василисе, магазин, совершенно пустой, кроме сахара «по талонам» — у нас нет хлеба. Мужчины, мужчины, их много, они асфальтируют и без того хорошую и очень широкую дорогу — парадный плац М., здешнего феодала. Очередь, гуляющие, всё вдруг видится мне в цепенящем, не отпускающем сне; без страха, потому что жалею их и удивлен, смотрю в лица — на них застарелая тревожная серость, ах от проблем, которые можно было бы решить в день все, а десятилетиями давят. Тургенев, Розанов («мертвые») мне вспоминаются… Без средств, без сил и времени, больной и старый, я сделал дорогу — с Ольгой, — и мне смешно и грустно, как окружающий народ всерьез занят мизерабельным «хозяйством», игрушечным, на 6 сотках, и как тащит всё что может со своих «производств» — как несчастный наш, пивший и зашивший, сосед с «кировцем». Когда он стоит, сильный, гордый, посреди развезенной им жуткой грязи, он чувствует необходимость утвердиться, садится в «кировца» и едет. На запущенных просторах нет ни его, ни «кировца», нового и мощного; кто так придумал, кто так устроил, что человека заставляют играть как ребенка на маленькой песочнице? Ах люди спят…

Вт. 15.10.91…. В подземном переходе около ВДНХ черный нищий в ватнике закинув в полумраке голову без шапки лежит на решетке; до этого двое наглых рослых молодых пьяных и еще двое подлипал молодых рослых вокруг двух девушек, на скрипках играющих полонез Огинского и ту вещь Паганини — вернее, играет одна, в лицо наглым, поодаль толпа наблюдает. В толпу как нож в масло входит наглость, толпа почти ждет насилия. Потом возле школы плотная черная сквернословящая толпа старшеклассников, не разгульная, хуже: взведенная ядовитой склокой, сжатые безвыходно молодые сердца, девицы обреченно слушающие мат. Правит даже не склока, она разрядилась бы, а холодная воля, властно ловящая свое в тумане. Глиняными ногами, на мосту крохотная светлая фигурка и затаенная темненькая, милые терпеливые…

Сб. 2.11.91…. Сегодня были в МТЮЗе, и я сравнивал с собой. Пошлое, грязное, уличное громко звучит у актеров — как правда — сквозь обветшалую ткань сказки Бажова. Не дай Бог, чтобы у меня так было — но отчасти так есть! я даю улице говорить! Моя улица, правда, другая. На ней ужас и отчаяние, но и тайна и чуточка надежды. Но Боже мой, сколько на ней горечи и обреченности, на них всё замешано как на густом бульоне. — Всё равно, как бы там ни было, с улицы я уже не уйду… Улица: в ней спасение, от нее и суд, суд раньше спасения… Со сцены загнанные тщеславные создания выкрикивают в притемненный зал с чистыми детскими личиками — или уже не совсем чистыми — глупые и грубые слова, в которых «сюжет» только носитель их сейчасного, грязного, путаного. — Но то же каждая газета, каждый журнал. Рома один из всех прошел к сцене и стал подниматься на нее по лесенке. В момент, когда его головка поднялась над уровнем пола и он глядел на «актеров», не поднимаясь дальше — он понимающий человечек и не хотел создавать скандала, — в этом внимательном схватчивом детском личике было больше правды, чем во всей «постановке». Капельдинерша сказала, что на нее режиссер напишет жалобу! Но идиот режиссер: надо радоваться такому ребенку как моменту правды. — Мы ушли из второго ряда партера, медленно шли по проходу, я вглядывался в лица, и некоторые взрослые, мне показалось, отвечают мне виноватым взглядом. Двести или триста свежих молодых душ, молодых лиц получили крепкую порцию стойкого яда, вытолкнуты к отчаянию и слепоте. Ах живут только единицы из миллионов. — Так же, между прочим, жизнь многомиллионного города определена умом изобретателя автобуса, заводской технологии, архитектора — умом единиц…

Вт. 12.11.91…. Пустые, совсем пустые полки: ни горчицы, ни консервированного борща. Очередь за молоком 1,5%, которое не разрешают брать самим, дают в руки, вынимая из упаковки: вы будете драться и перервете всё. Полчаса в пустом магазине в очередях: двух. Пьяная умненькая игривая кассирша, очень толстая и живая игривая заведующая: они держат людей нарочно. Сядьте за кассу, отпустите нас, мягко прошу я заведующую. — У каждого должно быть свое дело, не так ли? — Вы не жалеете себя: вас же разгромят. — Угроза? — Нет, я этого не хочу: хотите видно вы! — Не разгромят. — Слишком вял, опущен народ? Ах нет: это видимость, бунт будет.

Ср. 13.11.91…. Мы в РОНО. Дележ «заказов»: люди при потоке и захватывают многое. РОНО отменяют: будет префектура и при ней… но неясно, что при ней: уже сейчас у префектуры нет денег. Полная смена власти — захват и захват. Почему‑то тушу государства надо каждый раз снова и снова растрёпывать — дело политики, она должна это сделать? Таков жанр, условия игры? Ничего более интересного у людей, ведущих захват, однако, не оказывается. Стадо велико, оно рыхло, его стригут, шокируют, всё больше, испытывая… Вчера около 7 вечера возвращаясь между Рижской и ВДНХ: люди не бандиты, мирные в метро, один читает газету стоя, — как в семье, все свои, я один наблюдаю, остальные между собой словно давно притерлись в тепле. Так русские должны дичиться и хамить друг другу, потому что иначе они сразу соскальзывают в свойскость. Сол Беллоу о русском языке: мягкий, ласковый, чтобы это компенсировать, Громыко нужно преступление.

Вс. 10.11.91…. Моя милая Олечка обрадовалась вчера, когда я сказал ей при въезде из областного тумана в Москву, что семья, дети не дают смысла жизни. Она всегда так думала. Нет смысла. Всё отнято. (У целой страны.) Еще когда — нескоро — будет гордость от того, чем были…

Пт. 15.12.91. Сегодня в 8 утра очередь до конца квартала в молочный магазин. В Твери по суткам — за хлебом. Страна? Я доплелся до дома, на колени упал в коридоре, головой в пол. Т. е. увидев очередь, я повернул. У входа в магазин кричали и дрались тесной толпой. Неля с Андреем ездят далеко покупать по 50 р. трехлитровую банку…

Рождество 1991 (западное). Абсурд длится давно. Абсурдом хотят убить, пришибить, вывернуть наизнанку. Расплакаться. Но нет, я всегда подбираю руки, ноги, челюсть, глаза и тащу, причем всё это вываливается, куда‑то. Куда? Давно можно и нужно было бросить. Признаться людям: господа, я вас обманывал, мне некуда нести всё это. Они бы утешили, посадили в уголочке на стул: сиди тут, вот сухарик. Я ем сухарик и плачу — уже свой? — Красивые, обаятельные.

Bс. 5.1.1992…. Вдруг вспоминаю о книжной распродаже около Боткинской больницы… Какая настороженная пустынная Москва! То, что высыпет на улицы после 9, — не люди. Какое странное место, спортивный зал с батутовой (?) дорожкой, воздушный, и интенсивное таскание упаковок книг в обе стороны. Магазины сбрасывают сюда свое, чтобы не продавать по номиналу, и продают Дали 30 (номинал 21), четырехтомник Мандельштама 70, «Секс в жизни женщины» 30, «Русские волшебные сказки» 45, «Волшебный ключик» 25, «Сказки русских писателей» 25. С 5.30 в той же темноте те же пачки выносят воровато в частные машины, их много, — и в самом деле, откуда же взяты на перекрестках, в метро, в университетских продажах Мандельштам 130, «Секс в жизни мужчины» 42, Дали 42 и т. д. или дороже (теперь, в этом году, после подорожания явно дороже). Думаешь: как отвратительно, дважды тебя (и издательство) обирают. Но и думаешь: а когда Д. через отцовскую номенклатурность все те книги имел за ничто, а ты никогда — разве было лучше?.. Мне навстречу бегут из открывшегося метро люди с тележками за книгами теми — как этих людей много! Книгоноши. — Между прочим, все говорят «три» вместо «тридцать», четыре с половиной» и т. д. — и «три с половиной» вместо 350, тоже, т. е. надо догадываться. Скорее всего, продают сами магазинные или их люди — или сами издательские? Разбирают уличные торговцы, которые изучили спрос и знают места. Чего ты хочешь? Узнавай вовремя.

Сб. 11.1.92. Боже мой, держись, ты почти один прав. Вчера купил книгу И.: болезненное, мученическое кривляние. Потом он убил себя. Гадкое, мученическое кривляние современной коллективной «души». Вчера в подземном пестром переходе высокий красивый молодой человек торгует зеркальцем, помадой. Насмешливо смотрю на него: не стыдно? Ему стыдно. Пишу у Хайдеггера Мейстера Экхарта: «В чьем существе нет величия, какое бы дело они ни творили, не выйдет ничего». Ах не бойся и не брани, только жалей. Прав ты один, из миллионов. Ничего, что так случилось. Раз так случилось, так случилось. Я не знаю почему, почему такая лотерея. Но она такая. Боже мой, боже мой, как всё просто: людям не хватает ровно того, чего не хватает тебе, безусловного и устойчивого желания, чтобы было хорошо. Люди не хотят, чтобы было хорошо, ты это вчера видел, вглядываясь в лица, когда оказывалось, что лучшие лица — запечатанные, вообще не проснувшиеся. А проснувшиеся уже не хотят хорошо, разнообразно и сложно мстят. Т. е. точно как ты. Боже мой, дозволь людям быть, дозволь ради Господа миру быть, не подсекай цензурой, радуйся тому, что есть — всему! Хотя бы ты один, раз никто: ничего страшного.

Вт. 14.1.92. Ты идешь в учреждения новой власти, хочешь сохранить лицо — почему бы и нет, твое дело правое и ты просишь то, что давно тебе причитается и что иначе беззаконно просто берут себе вдобавок к многому, что уже имеют, — но не можешь, потому что само твое тело, занимая пространство, уже попало в поле зоркости, его держат под острым прицелом, и что бы ты ни сказал, как бы ты ни повернулся, ты будешь обобран: как проходя через заставу. Власти — заставы, через которые так или иначе пропускаются все люди, потому что не то что на заставах дают, а просто непропущенных, тех, с кого не взято там, с тех будут брать ниже и гораздо жесточе, — как пошли же мы в милицию, когда E. П. не пустила нас ночью в дом, — и ведь пригрозил же я ей сам, что выдам ее ближайшему начальству. «Шестакова Зинаида Александровна» умилилась при виде меня в глубинах 5–го этажа гигантской заставы на Проспекте мира 18, прежде райкома (Дзержинского) и райсовета вместе: какой я честный, хорошенький, правильный; она даже погладила меня и повеселила, обрадовала: через неделю, сказала она со сладкой–сладкой улыбкой на сытом круглом лице, через неделю максимум всеми вашими делами начнут заниматься (а вопрос в том, чтобы выделить новые должности и ставки, и я с моей просьбой позарез нужен для этого, кивая на меня будут говорить, насколько немедленно нужны те новые должности и ставки, особенно если я напишу письменную жалобу, я сразу продвину дело); и она любовно, бережно готовит меня к тому, чтобы и через неделю, и через две, и через три я снова ходил и ходил по тем коридорам и она бы меня сладко учила, раздавливая, осаживая, такого правильного, добросовестного, хорошего, — осаживала, вводила в разум, в чувство, пропитывала своим знанием. Каким? Что народ — мальки в банке, рожающие–рождающие, я видел этот народ на улице в погоне за крохами, крохами, малопитательными крохами, и «яко агнец перед стригущими его безгласен». — Попробуй ты, на самом дне банки, сделать иначе, чем все силы твои тратить на копошение, попробуй не озираться в автобусе на шелест контролера, попробуй найди себе другой дом, чем этот несчастный и проклятый, темный, сырой и холодный… Простор, которым ты хвалился, был обманом, потому что вчера померкла вечерняя луна, и старый странный малек в банке метро, оглядываясь на других мальков, не мог остановиться на их глазах — слишком ясное и обреченное знание шло от них, и забота, нищета и ожидание слишком были ясно прописаны на твоем лице, а другого ничего они там не видели… Люди чуть шевельнулись, и шевеление, как всякое шевеление, сейчас же дало жизнь целой новой армии контролирующих, останавливающих, проверяющих, которые теперь заботливыми пальцами ведут каждый завалящий кусочек к каждому рту, старательно отламывая от него по дороге. — Интересно, чиновные женщины кто, какой у них пол? Они уже не женщины. — А просители–мужчины кто, разве они мужчины?..

Сб. 29.2.92…. Сколько силы! Библейская страна!… Я был прав: мы стоим, или лежим, на пороге мира.


Из дневников и писем


Уникальный поиск `по-сути` по православной библиотеке