Поиск

Книги с поиском

От Матфея От Марка От Луки От Иоанна Деяния Псалтирь 40 книг с поиском



Он творит Шекспира. Ему захотелось написать такую драму, которая принадлежала бы непосредственно Ему? Он начинает с того, что выстраивает сцену, и сцена эта - мир, целая вселенная миров. Затем Он творит актеров, и они не играют свои роли: они и есть эти роли. Он произносит их в сферу видимого, чтобы они совершили свою жизнь - Его драму. Стоит Ему задумать эпическую поэму, Он посылает в гущу драмы мыслящего героя и слушает эпическую поэму в монологе Своего Гамлета. Сам Он не пишет песен; у Него поют птицы и девушки. Все процессы всех столетий - это Божья наука, и все течение истории - это Его поэзия. Великий Скульптор творит не из мрамора, а из живых, говорящих форм, которые со временем уходят, но не для того, чтобы уступить ме­сто следующим за ними, а для того, чтобы обрести совершенство в еще более благородной мастерской. Сотворенное им пребывает, хоть и исчезает из виду, и Он не только не забывает того, что однажды создал, но и никогда не повторяется. Как мысли снуют в ра­зуме человека, так в Божьем разуме снуют миры лю­дей; и не надо путать одно с другим, потому что именно здесь они родились, отпрыски Его воображе­ния. Человек - это всего лишь мысль Бога.

Если перейти к так называемой человеческой способности творить, мы увидим, что эта способ­ность никак не может считаться творческой в перво­начальном смысле этого слова. Человек, скорее, мыс­лится Богом, нежели мыслит сам, когда у него воз­никает новая мысль. Эта мысль была ему неизвестна, пока он не обнаружил ее у себя в голове; он даже не мог за ней послать. Он не творил ее, иначе не стал бы так удивляться ее возникновению. Правда, в редких случаях человек может предчувствовать появление чего-то нового и приготовить место для его рожде­ния, но это, пожалуй, наивысший уровень близости его сознания и воли к возникающей идее. Если же обратиться к воплощению или откровению мысли, то и здесь человек творит формы, в которых выражает мысли, не более, чем творит сами эти мысли.

Ибо в каких формах человек может выражать свои мысли? Разве они не принадлежат природе? И хотя человек сотворен в теснейшей общности с этими формами, даже они не рождаются в его разуме. В го­лове возникает осознание, что та или иная форма уже является выражением той или иной стадии мысли или чувства. Ведь окружающий мир - это внешнее отображение состояния его разума, неиссякаемая со­кровищница форм, из которой он волен выбирать об­разцы - хрустальные кувшины, в которых будут хра­ниться его мысли и которые не надо разбивать, чтобы увидеть таящийся внутри свет. Смысл уже заключен в самих этих формах, иначе они не могли бы стать одеждами откровения. Бог сотворил мир так, чтобы он служил Его созданию и, помимо всего прочего, развивал то воображение, чьи потребности он при­зван удовлетворять. Человеку нужно лишь зажечь светильник внутри готовой формы: светом является его воображение, а не сама форма. Сияющая мысль делает видимой свою форму и через эту форму сама становится видимой[2].

Чтобы нагляднее пояснить, что я имею в виду, давайте возьмем отрывок из Шелли.

В поэме «Адонаис», написанной на смерть Кит- са, он представляет смерть как обнажительницу всех тайн и говорит:

Жить одному, скончаться тьмам несметным. Свет вечен, смертны полчища теней. Жизнь - лишь собор, чьим стеклам разноцвет­ным Дано пятнать во множестве огней Блеск белизны, которая видней, Когда раздроблен смертью свод поддельный[3].

Перед нами поистине новое воплощение, и если, прочтя эти строки, читатель хотя бы на миг не ощу­тит возвышенности смерти, у него что-то не так либо с сердцем, либо с разумом. Но разве Шелли сам со­творил этот образ? Или он только сложил его в соот­ветствии с гармонией истин, уже воплощенных в от­дельных элементах? Ведь сначала он берет произве­дения других людей - в стекле, в красках, в куполе собора - и с их помощью показывает, что жизнь ко­нечна, хотя и возвышенна, и является исследованием, пусть даже прекрасным. Затем он представляет веч­ность в виде небесного купола, простирающегося над куполом из разноцветного стекла, - ведь небо всегда считалось подлинным символом вечности. Эту часть образа он обогащает, придавая небу белизну, то есть единение и блеск всех цветов. Наконец, он рисует Смерть, которая несет одновременно разрушение и откровение, шагая в вышних сферах прямо по цвет­ному пузырю жизни и раздавливая его, чтобы чело­век смог увидеть, что лежит за его пределами, и узреть истинное, одновременно бесцветное и соеди­няющее в себе все цвета.

Но хотя человеческое воображение не может не пользоваться уже приготовленными для него форма­ми, оно действует так же, как Божье воображение в том, что закладывает в форму мысль. И если для че­ловека воображение - то же самое, что творение для Бога, то, по идее, оно должно участвовать во всех сферах человеческой деятельности. Так оно и есть, причем, к гораздо большей степени, чем принято считать.

Вряд ли кто-нибудь (по крайней мере, в наше время) станет спорить с тем, что воображение цар­ствует, например, в сферах поэзии; однако не все го­товы признать, что воображение участвует в созда­нии нашего языка ничуть не меньше, чем, в написа­нии «Макбета» или «Потерянного рая». Половина нашего языка - это работа воображения.

Ибо как двоим договориться о названии той или иной мысли или чувства? Как одному показать дру­гому то, что невидимо глазу? Конечно, он всегда мо­жет показать внутреннюю работу ума с помощью своего лица - этого живого, вечно меняющегося сим­вола, который Бог повесил перед незримым духом, - но без слов лицо сможет отразить лишь сиюминутное чувство. Если мы попробуем лишь с его помощью передать что-то интеллектуальное или историческое, то будем постоянно вводить других в заблуждение, и даже выражение самого внутреннего чувства посто­янно будет толковаться неверно, особенно что каса­ется его причины и объекта; так что это немое пред­ставление становится не только бессловесным, но и бессмысленным.

Допустим, человек осознает в себе какое-то но­вое движение. Вместе с ним приходит одиночество, ибо человеку хочется поделиться мыслями с другом, но он не может этого сделать; он заперт в бессловес­ности. Так

Не сомкнет нависших век; Изведется человек; Девять девятью седьмиц Будет чахнуть, бледнолиц[4].

Но первое мгновение его замешательства может стать и моментом его освобождения. Страдальчески оглядываясь вокруг, он неожиданно видит матери­альную форму своего нематериального состояния. Перед ним стоит его мысль! Бог помыслил ее до него и поместил в мир ее образ, готовый к использованию. Говоря более прозаическим языком, человек, огляды­ваясь вокруг себя, почти сразу же начинает видеть формы, движения природы, какие-то соотношения между ее формами или между этими формами и со­бой, которые напоминают ему то, что происходит у него внутри. Он берет это в качестве символа, как одежду или тело для своей незримой мысли, показы­вает его другу, и друг понимает его.

Каждое слово, употребленное так в новом значе­нии, отныне, в этом новом своем качестве, рождается от духа, а не от плоти, от воображения, а не от разу­ма, подчиняясь отныне новым законам роста и изменения.


Два эссе о воображении


Уникальный поиск `по-сути` по православной библиотеке